Неточные совпадения
Из-за изб тянулись во многих местах рядами огромные клади хлеба, застоявшиеся, как видно, долго;
цветом походили они на старый, плохо выжженный кирпич, на верхушке их
росла всякая дрянь, и даже прицепился сбоку кустарник.
— Да, кажется, вот так: «Стройны, дескать, наши молодые джигиты, и кафтаны на них серебром выложены, а молодой русский офицер стройнее их, и галуны на нем золотые. Он как тополь между ними; только не
расти, не
цвести ему в нашем саду». Печорин встал, поклонился ей, приложив руку ко лбу и сердцу, и просил меня отвечать ей, я хорошо знаю по-ихнему и перевел его ответ.
Нет: мы совсем
расти оставлены на счастье,
Тогда как у тебя
цветы,
Которыми ни сыт, ни богатеешь ты,
Не так, как мы, закинуты здесь в поле, —
За стёклами
растут в приюте, в неге, в холе.
«Видно, не дано этого блага во всей его полноте, — думал он, — или те сердца, которые озарены светом такой любви, застенчивы: они робеют и прячутся, не стараясь оспаривать умников; может быть, жалеют их, прощают им во имя своего счастья, что те топчут в грязь
цветок, за неимением почвы, где бы он мог глубоко пустить корни и
вырасти в такое дерево, которое бы осенило всю жизнь».
И Илюша с печалью оставался дома, лелеемый, как экзотический
цветок в теплице, и так же, как последний под стеклом, он
рос медленно и вяло. Ищущие проявления силы обращались внутрь и никли, увядая.
Слышно и видно, как трава
растет!» сказал себе Левин, заметив двинувшийся грифельного
цвета мокрый осиновый лист подле иглы молодой травы.
Супруги жили очень хорошо и тихо: они почти никогда не расставались, читали вместе, играли в четыре руки на фортепьяно, пели дуэты; она сажала
цветы и наблюдала за птичным двором, он изредка ездил на охоту и занимался хозяйством, а Аркадий
рос да
рос — тоже хорошо и тихо.
В траве, около высоких муравейников, под легкой тенью вырезных красивых листьев папоротника,
цвели фиалки и ландыши,
росли сыроежки, волвянки, грузди, дубовики, красные мухоморы; на лужайках, между широкими кустами, алела земляника…
Был он ниже среднего роста, очень худенький, в блузе
цвета осенних туч и похожей на блузу Льва Толстого; он обладал лицом подростка, у которого преждевременно
вырос седоватый клинушек бороды; его черненькие глазки неприятно всасывали Клима, лицо украшал остренький нос и почти безгубый ротик, прикрытый белой щетиной негустых усов.
Лицо тоже измятое, серое, с негустой порослью волос лубочного
цвета, на подбородке волосы обещали
вырасти острой бородою; по углам очень красивого рта свешивались — и портили рот — длинные, жидкие усы.
И, в свою очередь, интересно рассказывала, что еще пятилетним ребенком Клим трогательно ухаживал за хилым
цветком, который случайно
вырос в теневом углу сада, среди сорных трав; он поливал его, не обращая внимания на
цветы в клумбах, а когда
цветок все-таки погиб, Клим долго и горько плакал.
В спокойно тяготеющей крупной листве каштанов стояли белые шишки
цветов, их аромат мешался с запахом
росы и смолы.
Между
цветами особенно интересны водяные растения, исполинские лилии и лотос: они
росли в наполненной водою канаве.
В деревне забор был сплошной: на стене, за стеной
росли деревья; из-за них выглядывали
цветы.
У одного зелень была не зеленая, а пепельного
цвета, у другого слишком зеленая, как у молодого лимонного дерева, потом были какие-то совсем голые деревья с иссохшим серым стволом, с иссохшими сучьями, как у проклятой смоковницы, но на этом сером стволе и сучьях
росли другие, посторонние кусты самой свежей весенней зелени.
И старший сын перестал хозяйничать, и деревню сселили, а лозина все
росла на чистом поле. Чужие мужики ездили, рубили ее — опа все
росла. Грозой ударило в лозину; она справилась боковыми сучьями, и все
росла и
цвела. Один мужик хотел срубить ее на колоду, да бросил; она была дюже гнила. Лозина свалилась на бок и держалась только одним боком, а все
росла, и все каждый год прилетали пчелы обирать с ее
цветов поноску.
Когда огурцы
растут в парниках, где ветра нет, тогда люди сами срывают один
цветок и накладывают на другой, чтобы цветовая пыль попала на плодовой
цветок и была бы завязь. Пчелы и другие насекомые иногда переносят на лапках пыль с
цветка на
цветок, но больше всего пыль эту переносит ветер. Если бы не было ветра, половина растений была бы без семени.
Когда в солнечное утро летом пойдешь в лес, то на полях, в траве видны алмазы. Все алмазы эти блестят и переливаются на солнце разными
цветами — и желтым, и красным, и синим. Когда подойдешь ближе и разглядишь, что это такое, то увидишь, что это капли
росы собрались в треугольных листах травы и блестят на солнце.
Тетка покойного деда рассказывала, — а женщине, сами знаете, легче поцеловаться с чертом, не во гнев будь сказано, нежели назвать кого красавицею, — что полненькие щеки козачки были свежи и ярки, как мак самого тонкого розового
цвета, когда, умывшись божьею
росою, горит он, распрямляет листики и охорашивается перед только что поднявшимся солнышком; что брови словно черные шнурочки, какие покупают теперь для крестов и дукатов девушки наши у проходящих по селам с коробками москалей, ровно нагнувшись, как будто гляделись в ясные очи; что ротик, на который глядя облизывалась тогдашняя молодежь, кажись, на то и создан был, чтобы выводить соловьиные песни; что волосы ее, черные, как крылья ворона, и мягкие, как молодой лен (тогда еще девушки наши не заплетали их в дрибушки, перевивая красивыми, ярких
цветов синдячками), падали курчавыми кудрями на шитый золотом кунтуш.
Жизнь его в этот год в деревне у тетушек шла так: он вставал очень рано, иногда в 3 часа, и до солнца шел купаться в реку под горой, иногда еще в утреннем тумане, и возвращался, когда еще
роса лежала на траве и
цветах.
Наконец, на четвертый или пятый день после разговора с ней, он встал часов в пять утра. Солнце еще было на дальнем горизонте, из сада несло здоровою свежестью,
цветы разливали сильный запах,
роса блистала на траве.
Это был не подвиг, а долг. Без жертв, без усилий и лишений нельзя жить на свете: «Жизнь — не сад, в котором
растут только одни
цветы», — поздно думал он и вспомнил картину Рубенса «Сад любви», где под деревьями попарно сидят изящные господа и прекрасные госпожи, а около них порхают амуры.
Рододендроны были теперь в полном
цвету, и от этого скалы, на которых они
росли, казались пурпурно-фиолетовыми. Долину Фудзина можно назвать луговой. Старый дуб, ветвистая липа и узловатый осокорь
растут по ней одиночными деревьями. Невысокие горы по сторонам покрыты смешанным лесом с преобладанием пихты и ели.
По ним грядами
растут кустарниковая ольха с коротковолосистыми ветвями и слегка опущенными листьями и березолистный таволожник — маленький кустарник с бледно-розовыми
цветами.
От Сидатуна долина Имана носит резко выраженный денудационный характер. Из мелких притоков ее в этом месте замечательны: с правой стороны Дандагоу [Дунь-да-гоу — большая восточная долина.] (с перевалом на Арму), потом — Хуангзегоу [Хуа-цзянь-гоу — долина, в которой много
цветов.] и Юпигоу [Ю-пи-гоу — долина рыбьей кожи.], далее — Могеудзгоу [Мо-чу-цзы-гоу — долина, где
растет много грибов.] и Туфангоу [Ту-фан-гоу — долина с домами из земли.].
Около реки и вообще по сырым местам, где больше света,
росли: козья ива — полукуст-полудерево; маньчжурская смородина с трехлопастными острозубчатыми листьями; таволожка шелковистая — очень ветвистый кустарник, который легко узнать по узким листьям, любящий каменистую почву; жасмин — теневое растение с красивыми сердцевидными, заостренными листьями и белыми
цветами и ползучий лимонник с темной крупной листвой и красными ягодами, цепляющийся по кустам и деревьям.
Тут
росли: даурская крушина с овально-заостренными листьями и мелкими белыми
цветами, многоиглистый шиповник, небольшой кустарник с сильно колючими ветвями и желтая акация с ярко-золотистыми венчиками.
Чувство может иметь самое разнообразное и притом случайное содержание: «Бог, если он открывается (ist) в чувстве, не имеет никакого преимущества перед самым дурным, но на той же почве рядом с сорной травой
вырастают и царственные
цветы» (Hegel's Religionsphilosophie, Diederichs, 75) [Ср.: Гегель.
«Бог одинаково живет во всех вещах, а вещь ничего не знает о Боге; и Он не открывается вещи, а она получает от Него силу, но по своему свойству, — или от его любви, или от его гнева; и от чего она берет ее, то и обнаруживается вовне, и если есть благо в ней, то для злобы оно как бы закрыто, как вы можете видеть на примере куста шиповника; еще более на других колючих вещах: из него ведь
вырастает прекрасный душистый
цветок, и в нем лежат два свойства любовное и враждебное, какое побеждает, то и дает плод» [IV, 343–344, § 49.].
Стихиры. Яков живот наш есть?
цвет и дым, и
роса утренняя воистину. Приидите убо, узрим на гробех ясно: где доброта телесная? где юность? где суть очеса и зрак плотский? Вся увядоша яко трава, вся потребишася…
Тогда я шел далее. Мне нравилось встречать пробуждение природы; я бывал рад, когда мне удавалось вспугнуть заспавшегося жаворонка или выгнать из борозды трусливого зайца. Капли
росы падали с верхушек трясунки, с головок луговых
цветов, когда я пробирался полями к загородной роще. Деревья встречали меня шепотом ленивой дремоты. Из окон тюрьмы не глядели еще бледные, угрюмые лица арестантов, и только караул, громко звякая ружьями, обходил вокруг стены, сменяя усталых ночных часовых.
Катеньке шестнадцать лет; она
выросла; угловатость форм, застенчивость и неловкость движений, свойственные девочке в переходном возрасте, уступили место гармонической свежести и грациозности только что распустившегося
цветка; но она не переменилась.
Невидимо высоко звенит жаворонок, и все
цвета, звуки
росою просачиваются в грудь, вызывая спокойную радость, будя желание скорее встать, что-то делать и жить в дружбе со всем живым вокруг.
Черемуха эта
росла не кустом, а деревом, вершка три в отрубе и сажени 4 в вышину, вся развилистая, кудрявая и вся обсыпанная ярким, белым, душистым
цветом.
Мы качнули: дерево задрожало листьями, и на нас закапало с него
росой, и посыпались белые, душистые лепестки
цветов.
Пала
роса, хоть не очень обильная, но все-таки благоухание испарений с душистых трав и
цветов наполнило воздух.
Растет тамо не ракитов куст,
Цветет тамо не лазорев
цвет,
Как
растет ли порастает там ковыль-трава,
А на той ковыль-траве…
Вырастал на вас един только ракитов куст,
Расцветал на вас един только лазорев
цвет.
Быть может, когда-нибудь в нем были устроены клумбы с
цветами, о чем свидетельствовали земляные горбы, рассеянные по местам, но на моей памяти в нем
росла только трава, и матушка не считала нужным восстановлять прежние затеи.
Этот нежный и страстный романс, исполненный великой артисткой, вдруг напомнил всем этим женщинам о первой любви, о первом падении, о позднем прощании на весенней заре, на утреннем холодке, когда трава седа от
росы, а красное небо красит в розовый
цвет верхушки берез, о последних объятиях, так тесно сплетенных, и о том, как не ошибающееся чуткое сердце скорбно шепчет: «Нет, это не повторится, не повторится!» И губы тогда были холодны и сухи, а на волосах лежал утренний влажный туман.
— Прекрати, — строго сказала Манефа. — У Василья Борисыча не столь грехов, чтоб ему целый веник надо было оплакать [У старообрядцев, а также и в среде приволжского простонародья, держится поверье, что во время троицкой вечерни надо столько плакать о грехах своих, чтобы на каждый листочек, на каждый лепесток
цветов, что держат в руках, капнуло хоть по одной слезинке. Эти слезы в скитах зовутся «
росой благодати». Об этой-то «
росе благодати» говорили там и в троицкой псальме поется.].
Свиделись они впервые на супрядках. Как взглянула Матренушка в его очи речистые, как услышала слова его покорные да любовные, загорелось у ней на сердце, отдалась в полон молодцу… Все-то цветно да красно до той поры было в очах ее, глядел на нее Божий мир светло-радостно, а теперь мутятся глазыньки, как не видят друга милого. Без Якимушки и
цветы не цветно
цветут, без него и деревья не красно
растут во дубравушке, не светло светит солнце яркое, мглою-мороком кроется небо ясное.
Не того Стуколова, что видела недавно у Патапа Максимыча, не старого паломника, а белолицего, остроглазого Якимушки, что когда-то, давным-давно, помутил ее сердце девичье, того удалого добра молодца, без которого
цветы не цветнó
цвели, деревья не краснó
росли, солнышко в небе сияло не радостно…
— Гляди, красавица, — говорила Тане знахарка, копая один корень руками. — Вот сильная трава… Ростом она с локоть,
растет кусточком,
цветок у ней, вишь, какой багровый, а корень-от, гляди, крест-накрест… Железом этот корень копать не годится, руками надо брать… Это Петров крест [Петров крест — Lathraea Squammaria.], охраняет он от нечистой силы… Возьми.
На Тиховой
росе — надо травы рвать, корни копать,
цветы собирать…
В воздухе таково легко да приятно, благоухание несказанное, цветочки
цветут, травки
растут, зверки бегают…
Чтобы дерево
росло,
цвело и совершенствовалось, оно должно познаваться в соборном, вселенском сознании, и это познание есть в то же время самопознание.
И когда сердцу становится тяжело, больно, томительно, грустно, тогда воспоминания свежат и живят его, как капли
росы в влажный вечер, после жаркого дня, свежат и живят бедный, чахлый
цветок, сгоревший от зноя дневного.
Таков
цветокТемничный:
вырос одинок
И бледен он меж плит сырых,
И долго листьев молодых
Не распускал, всё ждал лучей
Живительных.
Особенно был красив и живописен наш берег, покрытый молодой травой и луговыми
цветами, то есть часть берега, не заселенная и потому ничем не загаженная; по берегу
росло десятка два дубов необыкновенной вышины и толщины.